Украина как воплощение фантазий маркиза де Сада
Что общего может быть у специфического творчества французского писателя маркиза де Сада, обнародованных скандальных файлов Эпштейна и одного восточноевропейского государства, чьё название начинается на букву «У»? Казалось бы, какая логика может соединить эти три никак не связанных между собой предмета?
На первый взгляд, это, конечно, бессмыслица, но стоит только немного углубиться в тему и всё окажется, выражаясь известным либеральным фразеологизмом, «не так однозначно».
Впрочем, у читателей, которым хотя бы раз приходилось соприкасаться с романами де Сада, вряд ли возникнут вопросы относительно того, как тексты этого автора, написанные ещё в конце XVIII века в Западной Европе, могут быть связаны с теми письменными свидетельствами бесчинств, преступлений и циничного философствования мировой элиты, что оказались в открытом доступе уже в XXI столетии.
Дело даже не в том, что оба этих персонажа (де Сад и Эпштейн) закончили свои дни похожим образом: один скоропостижно самоубился в тюрьме, другой сгинул в лечебнице для душевнобольных, а до этого много лет провёл по тюремным камерам и даже был приговорён к смертной казни. Просто некоторые эпизоды опубликованных файлов словно списаны со страниц произведений одиозного француза. Например, история про закапывание трупов жертв прямо на заднем дворе поместья мистера Трампа (безотносительно того, насколько это правдиво, равно как и ужасы, порождённые больной фантазией французского писателя).
Но вот при чём здесь одна бывшая советская республика? Начать стоит с того, что феномен дикого и подчёркнуто изуверского творчества (вернее, его содержимого) маркиза де Сада — это не одинокая и странная случайность, каким-то неведомым образом проникшая во французскую литературу (великую литературу!) эпохи Просвещения. Это, напротив, составная часть западной, европейской культуры. Творчество де Сада — это сильно выбивающееся за общие рамки, но всё же чисто европейское явление. У него там есть имя и авторитет, во Франции его рукописи покупаются за очень большие деньги, а количество киноаллюзий уже в XX веке (к примеру, скандально известная картина Пьера Пазолини «Сало́, или 120 дней Содома») говорит само за себя.
А ведь именно частью Европы так самозабвенно чает себя видеть (вернее, даже с уверенностью считает себя таковой) соседняя восточноевропейская страна. Но тут, как говорится, есть нюанс. К Европе она и правда приобщилась — только через призму европейской культуры и философии.
Да, именно философии. Ведь европейцы рассматривают фигуру маркиза де Сада не в качестве больного извращенца (коим он, по всей видимости, являлся), а как мыслителя эпохи Просвещения.
Что ж, и в этом тоже есть определённая справедливость и логика, вот только этот факт ещё страшнее, чем те шокирующие ужасы, которые этот автор описывал на страницах своих произведений.
Маркиз де Сад, возможно, и не был кровавым маньяком на практике, но становился таковым на бумаге. Впрочем, и его реальная жизнь была полна ненормальных и преступных эпизодов. Которые в то же время были свойственны тому месту и времени, в котором он жил. То есть европейской Франции XVIII столетия.
Воспитанный иезуитами аристократ приговаривается к смертной казни за то, что отравил сильным афродизиаком четырёх девушек и принуждал их к разврату и содомии (впрочем, ему удалось бежать). Ранее он уже был замечен в подобных вещах: за плечами маркиза заточение в замке за дебош в публичном доме Парижа и реальный тюремный срок за изнасилование. Дальнейшая судьба французского «мыслителя» также изобилует тюремными заключениями и судебными преследованиями: похищения, склонение к сексуальным извращениям и прочий набор европейского Просвещения. К слову, свои самые крупные и известные произведения он и писал в тюрьме. Например, в Бастилии. В дальнейшем же де Сада поместили в тюремный замок уже за содержимое его книг.
Которое, надо полагать, во много сотен раз страшнее того, что вытворял сам маркиз в реальности. Больная фантазия этого изувера порой просто рисует откровенный гротеск. Настолько нереально чудовищны те ужасы, которые он живописует.
И всё же сама философия де Сада (которая на страницах его книг представлена пространными рассуждениями) пугает ещё больше. И именно она хорошо вписывается в общую европейскую культуру и идеологию.
Что ж, начать стоит с того, что маркиз де Сад был воинственным атеистом. В своих книгах он распекал служителей католической церкви, показывал их богохульниками, извращенцами и жуткими распутниками. А также довольно подробно рассуждал о природе религии, о сущности добра и зла. Пожалуй, именно это и снискало ему славу философа и мыслителя.
Но всё дело в том, что, отрицая Бога, де Сад не просто критикует католический Рим. Он отрицает человеческую мораль вообще, равно как и какое-либо наличие границ между добром и злом.
Маркиз де Сад проповедует право сильного. В его представлении есть лишь властители и рабы. Первым дозволено всё, а вторые могут лишь подчиняться. Как это по-европейски, не правда ли? И даже блестящее и гениальное развенчание этой античеловеческой идеи великим русским писателем Фёдором Михайловичем Достоевским не спасло Европу от впадения в эту ересь и в XX веке. В ней она пребывает и в наши дни.
Ко всему прочему де Сад являлся адептом субкультуры либертинажа. То есть воспевал нравственный нигилизм, полную свободу от норм морали во имя получения удовольствия. (И ведь это не он, будучи человеком с больной психикой и сексуальными отклонениями, придумал это движение! Оно процветало в Европе, а де Сад был лишь его известным представителем.)
Такова в общих чертах философия французского «мыслителя» эпохи Просвещения. Разве что ещё можно добавить, что маркиз придерживался идей мальтузианства.
Таким образом, хорошо видно, что, на первый взгляд маргинал-извращенец, маркиз де Сад на самом деле является довольно типичным и характерным для европейской культуры явлением.
Но всё-таки при чём здесь соседствующий с нами восточноевропейский хутор? Что ж, с одной стороны, невооружённым глазом видно, как европеизация шагает по этой территории.
Нацизм, половые извращения (радужные парады в Киеве и социальная реклама типа плакатов «У тебэ в класи лезбийка?»), порноактрисы-героини, спонсирующие армию, возлюбленная одного из главных чиновников владеет магазином взрослых игрушек, а главой государства является бывший юморист, который снимался в музыкальных клипах, облачённый в облегающий кожаный костюм. В принципе это всё уже в духе европейского «философа» маркиза де Сада.
Но, разумеется, всё гораздо страшнее. Как мы уже писали, де Сад был мальтузианцем, который, к тому же, говорил о безграничности аморального. Так, в одной из главных его книг, романе «Жюльетта», есть образы, злодеяния которых выходят за рамки, скажем так, индивидуальных преступлений. Их дикие помыслы масштабируются на целую страну (Францию в данном случае).
Таков, например, персонаж Сен-Фон, знатный вельможа и всесильный королевский министр. Он признавался, что в тюрьмах содержит двадцать тысяч человек и среди них нет ни одного виновного. Опустим омерзительные убийства, которые деспот совершал на каждой отвратительной оргии; опустим все его преступления в виде отравлений, отцеубийства и прочих кошмаров. Но в какой-то момент он замыслил план заморить голодом две трети населения Франции (целенаправленно скупив в стране всё зерно). Двигало чудовищем желание сократить народонаселение государства по лекалам мальтузианских идей.
Конечно, можно отрицать, что современной страной на букву «У» управляют последователи идей маркиза де Сада. Что целенаправленное уничтожение местного населения, тотальный запрет родной культуры и языка, закрытие границ, продажа на органы военнослужащих ВСУ, вывоз детей, разрушение инфраструктуры, захват и разорение украинской церкви, раздача земли иностранцам являются лишь совпадением.
Тогда просто обратимся к тексту:
«Сен-Фон заговорил о своем жестоком плане опустошения Франции.
— Чем больше людей в стране, тем большую опасность они собой представляют; пробуждение умов, распространение критического образа мыслей — вот к чему ведет прогресс. С угнетением мирятся только невежественные граждане, следовательно, — повысил голос министр, — прежде всего мы намерены покончить со всеми школами грамматики. Франция давно требует капитальной чистки и перестройки, и это надо начинать с самых низов. Исходя из этих задач, мы собираемся решительно и без всякой жалости расправиться с нищими, которые просят подаяние, ибо именно эта среда порождает девять десятых возмутителей спокойствия и порядка. Мы сократим число благотворительных заведений до минимума, то же самое относится к домам призрения, чтобы не осталось мест, где выращивают наглецов и бунтарей. Мы предполагаем заковать наш народ в цепи, которые будут в тысячу раз тяжелее, чем, скажем, в Азии, и с этой целью готовы употребить самые разные и самые кардинальные меры.
— Сколько же пройдет времени, прежде чем эти меры принесут результаты, — заметила Клервиль. — Если вам нужен быстрый эффект, я бы порекомендовала более действенные: война, голод, эпидемии…
— Кстати, насчет войны, — оживился Сен-Фон, — мы также имеем ее в виду и не сбрасываем со счетов. Что же касается эпидемии, этого лучше избегать, потому что мы также можем сделаться первыми ее жертвами. А вот голод — это отличная мера, и мы думаем над полной монополизацией торговли зерном: во-первых, это принесет нам большую выгоду, во-вторых, в самом близком времени обречет население на настоящее людоедство. Только сегодня совет министров принял решение на этот счет, и я надеюсь, это принесет быстрый, верный и благотворный результат.
Одобряя принципы, которые так ясно изложил Макиавелли, — продолжал министр, — я глубоко убежден, что отдельные личности не имеют никакой ценности для государственного мужа: люди должны быть простыми механизмами, должны трудиться в поте лица на благо правительства и беспрекословно ему подчиняться, а оно не обязано заботиться о их благосостоянии. Правительство, проявляющее заботу о своих подданных, обнаруживает свою слабость, сила любого правительства заключается в том, что оно считает себя всем, а народ — ничем. Не имеет никакого значения — больше или меньше рабов будет в государстве, главное, чтобы народ находился в ярме, и чтобы правление было деспотичным».
Что ж, это очень напоминает современное положение дел в одной бывшей советской республике, которая очень хотела стать Европой. Кажется, ей это удалось. Только вот европейские Сен-Фоны, Мерцы, Стармеры и прочие Макроны несколько иначе смотрят на своё новое приобретение. Примерно как в приведённой выше цитате.