Рискуя собой, спасают мирных: Как работают российские морпехи на Добропольском направлении
«Отца не сохранил»
Небольшой, чудом уцелевший домик в прифронтовой зоне сразу дыхнул гарью. Не свежей, с примесью затхлости. Так пахнет одежда человека, который очень долго был лишен благ цивилизации. Готовка — на огне, отопление — окопными свечами, вокруг — пожарища разбитых хат… Дым въедается в кожу, волосы, в ватные штаны и свитера, которые ты надеваешь на ночь, чтобы не замерзнуть. Ты сам уже не замечаешь этот запах, он становится естественным фоном…
На кухне уставшие бойцы гоняют чаи. Здесь висит аромат растворимого кофе, сушек и оружейного масла. Запах гари идет из соседней комнаты, где старшина разговаривает с двумя гражданскими, которых только что привезли из настоящего ада. Женщину и молодого парня вывели из Родинского, что на Добропольском выступе. К российским бойцам там шли пять мирных жителей. Старушку и ее 55-летнего сына убил украинский дрон прямым попаданием. Ошибиться там было нельзя, оператор понимал, что атакует гражданских. Еще один мужчина подорвался на мине, сброшенной с беспилотника. Он остался лежать на дороге. До относительно безопасного места добрались только его жена и сын.
Я сразу понял, откуда шел этот запах. Две небольшие клетчатые сумки с вещами в углу комнаты. Все, что смогли забрать с собой от прежней жизни. Теплые вещи, сменное белье…
— Алло, Ром, привет! — звонит парень своему старшему брату, который с семьей выбрался в Мариуполь еще в самом начале СВО.
— Ты где? — спрашивает голос из трубки.
— Нас вывезли ребята военные.
— Всех?
— Извини, отца я не сохранил, — глотает Андрей подступивший ком. — С матерью мы, завтра в пункт беженцев повезут.
Семья Овчаровых с войной столкнулась еще в 2014 году — от обстрелов ВСУ на Донбассе погиб один из трех братьев. Жили в Авдеевке. Старший сын со своей семьей в самом начале СВО умудрился выехать на российскую сторону через Запорожье. Младший остался с родителями и прятался от ТЦК. Думали, дождаться наших, но когда начались бои за город, решили эвакуироваться — в Родинское, к невестке погибшего сына. Там российскую армию и встретили.
Шли, прячась по разбитым домам, пережидая обстрелы и пролеты дронов. Ночевали по подвалам. Открытые пространства преодолевали либо рано утром, либо уже в сумерках… Потом еще две недели ждали возможность выехать в тыл с передового эвакопункта. Часто гражданские пытаются преодолеть этот путь самостоятельно. Но доходят, увы, не все.
— Ромочка! Рома! Мы здесь с Андреем, папа погиб восьмого числа уже при эвакуации, — перехватывает трубку мама. — Ты плачешь, Ромочка? У нас уже слёз нет с Андрюшкой.
— А вы где вообще?
— Нас тут ребята хорошо приняли, разместили. Мы в хороших условиях, кормят. Думаю, что скоро встретимся Всё, заечка, не будем занимать телефон. Целую, обнимаю. Скоро встретимся. Ты успокойся, а то ты на машине ещё. Не плачь. Потом поплачем все вместе.
«Кто хитрее, тот побеждает»
Добропольское направление может не шибко медийное, но в стратегическом плане одно из самых значимых. Контроль над этим районом открывает удобный плацдарм для развития наступления по трассам на Краматорск и Дружковку с западной стороны, откуда противник с нами воевать не планировал. По сути, это фирменный прием нашей группировки, который российские войска применяли, освобождая города. Обход с тыла, перерезание логистики, скрытое накапливание, постепенное выдавливание через узкое горлышко. Просто теперь эта тактика может быть применена в более крупных масштабах — к генеральной линии обороны ВСУ в Донбассе.
— Тут к обороне противник готовился очень давно и очень качественно, — говорит замкомандира штурмового отряда 336-го полка 120-й дивизии морской пехоты Максим Филимонов. — Противотанковые рвы, минные поля, колючая проволока… Собрал здесь всех специалистов-«птичников», подразделения «Азова»* (запрещенная в России террористическая организация), «Скалы». Сейчас ещё время года такое, листвы нет, тяжеловато передвигаться, оставаться незамеченным.
— «Зеленка» и им поможет…
— Нам больше, потому что они-то в обороне сидят, особо не вылезают. А нам нужно двигаться, шагать вперёд. Наша главная задача — дойти. С этими ТЦКашными полками наши ребята справляются очень просто, когда доходит непосредственно до огневого контакта, основная трудность — это дойти до противника. Птиц очень много. И FPV, и оптоволокно, и «Баба Яга»… Постоянно они что-то новое придумывают, мы в ответ изобретаем, как их обмануть. Кто умнее, кто хитрее, тот и побеждает. У нас получается потихоньку, пользуемся погодными условиями, ждём тумана, непогоду и делаем рывочек-бросок.
Из гидов — в штурмовики
Вместе с морпехом Ильей мчим в прифронтовую зону к парням, которые и вывели гражданских. Водитель не к месту вспоминает, как впервые подорвался на мине где-то в этих краях.
— Меня оглушило, в глазах белая вспышка, ничего не вижу. Понимаю, что машина ещё на ходу, надо дальше двигаться. На одном колесе проехал километров пять до ближайшей лесопосадки, чтобы спрятать машину. Осмотрел машину — колёса пробиты. Начинаю осматривать себя — два осколка в подмышку.
Илья — из Питера, занимался необычным туристическим бизнесом — был гидом-инструктором на SUP-бордах. Водил экскурсии до 30 человек до досках — по Неве, Фонтанке, Обводному каналу… А потом решил резко сменить род деятельности. Дед 24-летнего бойца служил в Чечне. Да и многие знакомые уже давно на фронте. Сначала попал в штурмовики, теперь вот колесит за рулем багги по опасным логистическим маршрутам. На линию боевого соприкосновения отвозит припасы, обратно забирает раненых.
В прифронтовой лачуге нас встречает «Вейдер», штурмовик 120-й дивизии морской пехоты, только вернувшийся из госпиталя. В штурмовых подразделениях вообще сложно найти бойца без единой царапины. Он не раз спасал гражданских и из Родинского, и из других освобожденных деревень.
— Трудно оттуда людей выводить, — признается морпех. — Противник старается не выпускать никого. Особенно не любят, когда с гражданскими уходят. Видят, что военные с мирными отходят, начинают туда всё накидывать. Оденешь в броню стариков — пусть выглядят комично, но от осколков защита. Идешь иной раз по двое, по трое суток. В лесополках ночуешь, от дронов по подвалам шхеришься. Даже чай не можешь себе согреть, чтоб с воздуха через тепловизор не заметили. Чуть что — сразу дрон летит.
«Конец близок»
— Хотел бы оппонентам в глаза посмотреть?
— А я смотрел. Мы тут с ними в одном бункере неделю прожили.
— Это как тебя угораздило?
— Зачищали опорник с товарищем «Кейбером», сначала наткнулись на двоих, уничтожили. Пошли дальше, набрели на бункер — хороший, бетонный, но есть уязвимые места. Планировали, готовились, и вдруг из бункера на нас выходит один. Пришлось импровизировать. Пострелялись немного, в ход пошла пара гранат. В итоге три человека сдались. Удачно, что прямо перед боем они успели по рации доложить, что у них все хорошо. А дальше уже докладывали под нашим присмотром. Неделю с ними, сидели, слушали рацию, передавали информацию своему командованию.
«Вейдер» показывает кадры с телефона. Разоруженные украинские бойцы в одном бункере с нашими. Пьют воду, курят, рассказывают о себе.
— И как жили с соседями?
— Ну, мы ж не звери, не трогали их. Они все, что знали, рассказали. По сути, это те же люди. Бывает, попадаются отморозки, фанатики, война не без этого. Но в основном-то воюет обычный народ, как и мы все. Я же тоже обычный, я не фанатик.
— Обычные в бункер к врагу не полезут, — улыбаюсь в ответ.
Давно подметил, что чем ближе к фронту, тем показной ненависти к врагу меньше. Какой-нибудь тыловой блогер может призывать резать вражеских солдат на ленты. Но те, кто берет их в плен, проявляют человечности больше , чем это предполагает ситуация. Вот «Вейдер» говорит, спросил в бункере: «Кто в меня стрелял?» Один из украинцев поднял глаза: «Ну я. А ты бы не стрелял?» «Молодец, уважаю», — ответил морпех плененному. С безоружными мы не воюем. В отличие от той стороны. Вспомните страшные кадры из-под Купянска, где вражеский дрон атакует стариков, которые на коленях крестятся и умоляют его не делать этого…
— Я вот гражданских спрашивал: «Вы можете мне сказать правду, как с той стороны к вам украинские солдаты относились? Не как русскому офицеру, а просто, по-человечески», — говорит Максим Филимонов. — Они отвечают, что их там действительно за людей не считают. И выдумывать ничего не надо. «Сепары», «ждуны»… Мне дико такое слышать. Думаю, это от злости и безысходности. Понимают, что конец близок.